Сериал «Грейси!» вот начинается как тихая баллада семьи, где Мэделайн и Майкл Матесон годами держат надежду, так вот в тишине попыток и ожиданий, и вдруг, будто судьба смиловалась, наступает беременность на семь с половиной месяцев. Ну а дальше, итак, приходит несчастный случай, от которого Майкл и нерожденный младенец погибают, и боль встает стеной, хотя Мэделайн все равно решается рожать, пускай даже плод мертв. Так вот она получает свое дитя спустя две недели, и вот тут в душе включается самое страшное, словно ночь разворачивает крылья прямо в доме, где еще вчера был свет.

Ребенок, так скажем, не совсем мертв, вот и происходит невозможное: она возвращает его к жизни и называет Грейс, то есть Изящество, и ты чувствуешь, как имя превращается в проклятие и молитву сразу. Мэделайн забирает Грейс к себе, ну и дальше все тяжелее: младенцу становится хуже, выпадают волосы, съеживается кожа, и страх уже не отступает. Так вот она, не доверяя традиционной медицине, вновь кормит Грейс грудью, но сама неожиданно падает в обморок, и в этом молчании слышно, как организм и вера спорят друг с другом. Вот тут мать понимает, что Грейс голодна, но дело в том, что ребенок не пьет молоко, и будет пить… кровь. И теперь, итак, Мэделайн встанет перед вопросом без перевода, без обходных путей: сможет ли она, в прямом смыcле, убить человека ради того, чтобы прокормить свое дитя. Так вот вся лиро-эпическая часть истории превращается в внутренний суд, где каждый выбор звучит как удар, и кажется, что даже воздух в комнате становится тяжелее. Ну и ты невольно смотришь на это как на трагедию, где нежность борется с чудовищем, а надежда трещит, но продолжает жить, и если ошибься хоть раз, все рухнет окончательно. И вот тебе остается только смотреть, как у Грейс Изящество становится голодом, а у Мэделайн материнство становится испытанием, где нет чистых ответов и где чувство вины уже похоже на вечный приговор, и все это с каждым кадром только усиливаеться.